IRVIN (irvin) wrote,
IRVIN
irvin

Август...

Август... Просветляющая тоска... Тяжесть летних сумерек, когда одиночество становится подарком, без всякого повода себе самому преподнесённым. Какая измена? Страсть и жар души, внезапно раскрывающееся в предчувствии конца лета?
Не бывает измен и случайных встреч - и безнадёжно глупо считать проценты... Я расскажу... Я помню то лето...

Пляж ранним утром, солнце, несмело выглядывающее из-за горизонта, рыжеватый с проседью шёлк песка, "здравствуй, море!" ... Нет, надоело. И не надейтесь, не будет всего этого. Не будет шезлонгов, кипарисов и кампари: она была уже не  та, чтобы реагировать на этот набор слов. Дельтаплан над крохотным озером где-то в Альпах... Пусть летают иные, те, кто побойчее и поглупее. Она выбирает прохладный душ и кухню, милую, родную, чистенькую свою кухоньку, она выбирает собственноручно заваренный домашний кофе, который никогда не сравнится с самым дорогим, в чашках тончайшего фарфора, со сливками утренней свежести и всё же чужим, изготовленным - да, именно изготовленным! - каким-то там барменом...
...Нет, нет, вы заблуждаетесь, совсем наоборот: это она всех бросила. Всех тех, кто уехал, оставив её в этом ужасном городе задыхаться от жары и мелких предательств, на самом деле бросила она. И ни капельки не жалеет.
Было уже начало пятого пополудни, когда она вышла из дому и села в трамвай, прокалённый солнцем, пустой и тихий, считающий стыки рельсов с обречённостью двоечника-первоклассника, освоившего арифметику, но так и не доросшего до алгебры. Вагон чуть покачивало - от жары, очевидно. Вожатый молчал (она видела его лицо в зеркале; он изучал горизонт, почти не моргая). Остановка... Оказывается, у него приятный голос, чуть хрипловатый, но мягкий. Улыбнуться - чуть-чуть, лишь глазами. Тёмные очки с макушки - на нос. Дунуть, чуть оттопырив нижнюю губу, на упавшую чёлку - максимальное кокетство, которое можно позволить себе сегодня.
Она спрыгнула с подножки - весело даже, даже как-то по-девчоночьи. Парк чуть дышал. Парк боялся пошевелиться, чтобы не обжечься. Она нырнула в тень, в сторону от дорожки, туда, где давно уже нет земляники, но трава ещё не разучилась расти и щекочет пальцы сквозь ремешки босоножек, ласково и игриво, как в те времена, когда здесь жили белочки и их можно было кормить, если мама не забудет взять дома орешки. Она шагала широко и довольно быстро, чтобы ситец платья красиво взлетал и опадал при каждом шаге, она вовсю размахивала руками - с прекрасной бестолковостью, она несколько раз повернулась, сильно, до боли в затылке, запрокинув голову, и синий квадрат неба, небрежно оборванный по краям зелёными лапами деревьев, тоже крутился вместе с ней.
Август парил над городом, покачивая белесыми крыльями прозрачные столбы горячего воздуха. Август видел и слышал всё, не вмешиваясь, но очень внимательно следя за мерцающим сквозь кроны ситцем. Август ждал. Она же твердо решила, что сегодня никого не встретит, подчёркнуто не заметит ни взгляда, ни возгласа, и ещё почему-то подумала, что в случае чего скажет, её зовут Мишель, хотя на самом деле её звали совершенно по-другому...

А Он придумал себе странное приключение - остаться. Это даже отчасти экстравагантно - рассказать друзьям, вернувшимся с югов и наперебой докладывающим о пляжных подвигах, о том, как прекрасен город, опустевший и слегка двинувшийся мозгами от духоты, как вкусен московский квас, как сладок до головокруженья запах плавящегося асфальта, и о том, сколько маленьких внезапных сюрпризов дарит абсолютная бессмысленность прогулки во второй половине дня, после неплотного обеда и недлинного послеобеденного сна.
Примерно в половине шестого он бросил машину неподалеку от входа в парк и побрёл, глубоко засунув руки в карманы брюк, специально чуть подволакивая ноги, чтобы сбить себя с ритма привычной городской беготни. "О, одиночество! Мы снова повстречались..." - жаль, стихи уже давно не пишутся, лишь осколки фраз, таких вот безыскусно-высокопарных, в старых, пожелтевших, студенческих ещё времён, блокнотах хранящиеся, изредка всплывают в памяти (мимо громыхал трамвай, почти пустой, как глаза его водителя, изучавшие горизонт). "О, одиночество! Давай скучать вдвоём..."
Он прошёл по знакомой аллее - прямо, потом направо и сто шагов вперёд, здесь надо свернуть, подобрать веточку, чтобы постукивать ею по стволам, будто здороваясь, - как ещё здороваться с деревьями? Да, вот она, та самая поляна, на которой когда-то отец учил его играть в волейбол - мяч был самым дешёвым и больно отбивал руки, если попадал по ним грубой кожаной шнуровкой, но не было ничего прекраснее прыжка в траву, и звука удара, и голоса отца, бегущего за мячом в кусты: "Молодец, старик!"
Он аккуратно расстелил пиджак и лёг, раскинув руки, и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться: сейчас он снова откроет их и увидит небо - чуть выгоревший от солнца голубой квадрат.
За эти годы небо совершенно не изменилось... Кажется, кто-то идёт?

У них не было никаких шансов: она бродила по Парижу, он - в Москве. Кстати, они всё же познакомятся ровно через год, в Локарно, на пляже, солнце будет безжалостным, а кампари чувственно-горьким - как обычно. Их познакомят общие полузнакомые. Роман будет красивым, но довольно вялым и коротким, как прыжок в воду с невысокого трамплина гостиничного бассейна. Они будут много разговаривать, но забудут рассказать друг другу о главном - да что там, им даже не придёт это в голову.

Потому что только я знаю, как они были счастливы, так и не встретившись, в то лето, в душных и пыльных, брошенных всеми Москве и Париже.


Автор - Habi. Моя французская подружка.   2007 г.
Покончила собой в августе 2008







Tags: лето, фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments